Фантики

3 марта 2026

Текст был отредактирован в целях соблюдения российского законодательства.

***** — это очень страшное слово. ***** пахнет кровью, пахнет слезами, смертями. Бесконечно обрывающимися жизнями, затухающим биением сердец и одновременно с тем железным привкусом страха живых. ***** пахнет пылью, пожелтевшими страницами книг и, кажется, существует только в параграфах учебников по истории. Даже когда она идёт прямо сейчас, когда понимаешь, что это не история от бабушки и дедушки, что это было не восемьдесят лет назад, что это не торжественное отстаивание чести родины, а миллионы детей, оставшихся без родителей. Она ощущается бесконечно далеко, ощущается безликими цифрами погибших и сухими сводками новостей о происходящем, не говорящими ничего конкретного.
Даже когда умирают твои близкие, ***** всё ещё остаётся бесконечно далёкой. Она стала на шаг ближе, она постучала в твой дом, но что такое шаг для бесконечности? И опять цифры в военкомате. Как будто происходящее можно хоть сколько-то описать математически. Бесконечность человек попросту не может вместить в своё сознание и принять (как и факт *****), а тем временем эти самые бесконечности двухсотых, трехсотых и пятисотых ежедневно проходят в виде бумажек с неправильно подписанными датами рождения через тысячи рук и, в конце концов, доходят до родных. И вот момент, когда бесконечно большой мир — чья-то жизнь — обращается в ничто. В пустоту. Образовавшуюся дыру в груди старательно пытаются закрыть и чем-то запечатать: вот вам бумажка, вот вторая, а вот справка. По этому номеру позвонить, это отнести туда и ещё два заявления, пожалуйста. Завтра поезжайте туда-то, с собой возьмите документы для получения выплат. Денежных. Деньги. Их набивают тоннами в тряпичные обессилевшие тела, а когда места в груди не хватает, их суют в рот и вообще куда придётся.
И ты больше не можешь нормально жить: на твоих глазах исчезла бесконечность, в бесконечно огромном и молниеносном потоке ещё стольких же душ. И всё это так бесконечно близко и так бесконечно далеко, а ты всё равно видишь кошмары, представляешь взрывы и окровавленные, оторванные, обгоревшие части тела, разлетающиеся во все стороны. При упоминании тошнит. Хочется выблевать наружу всё, чем пытались заполнить эту странную пустоту: бумажки, справки, анализы, фото, паспорта, свидетельства, извещения, заявления, деньги и мешок конфет.

Конфет.

Ровно во столько оценили человеческую душу. Мёртвую. Бывшего живым человека, со своей историей, со своими интересами, проблемами, увлечениями и детьми, в конце концов. Противно разворачивать фантик и чувствовать, как во рту тает глазурь: вот я сижу и заполняю пустоту внутри этой дрянью. Мерзко совсем не потому, что конфеты невкусные, хотя так оно и есть, а потому что ты сгибаешься перед низменным желанием получить сахар и покорно пихаешь в рот штуку за штукой. А рядом лежит горстка фантиков. Хрусть.
Даже когда за окном гремят взрывы — всё ещё бесконечно далеко и не вмещается в сознание. Это должен быть чей-то рассказ, какого-нибудь бородатого, старенького, седоволосого ветерана, прошедшего до самого Берлина, получив пару орденов. Это он должен рассказывать, каково это — когда бомбят. Никак не ребёнок, потерявший на ***** родителя. Не восемьдесят лет назад — ещё и года не прошло. А ***** всё ещё делает шаг навстречу. Бесконечности всё ещё плевать хотелось на эти глупые, никем не подсчитываемые шажки. Что-то взрывается, и раздаётся громкий звук — внутри всё сжимается. Чего греха таить — снаружи тоже. Все стараются не подавать виду, но если приглядеться, можно легко заметить сведённые к переносице брови, поджатые губы и побелевшие от напряжения костяшки кулаков, сжимающих бутылку с водой или плед. Собственные побелевшие фаланги вжимают ногти в кулаки и оставляют царапины. Сердце стучит едва ли не барабанной дробью, не добавляя торжественности происходящему (прямо как с ******), а с ним и лёгкие пытаются раскрыться побольше, пытаются выбраться.

Мне бы тоже хотелось выбраться.

В катакомбах — так дети вскоре прозвали бомбоубежища — было невыносимо душно, а по полу всё равно тянуло холодным воздухом, из-за чего у многих на следующий день текли сопли или хрипел голос.
У кого-то с собой была гитара. Сиплые голоса постепенно сливались в единую, не попадающую в ноты, мелодию. Единственное негласное правило цензуры: только позитив, причём не только в песнях. Грусти во всех её проявлениях тут хватает и так, начиная с ощущаемого вокруг напряжения, заканчивая доносящимися до нас отголосками *****. Лучше даже не пытаться обдумать эту мысль в таких обстоятельствах. И без того грустно, тошно и вообще-то очень хочется есть. И мы сидели на подушках, пили воду (кто-то прикладывал бутылки к лицу чтобы немного охладиться, а кто-то — запивал голод) и пели. И как ни странно, это отвлекало от бесконечных мыслей о происходящем за дверью. А бой струн на удивление хорошо заглушал гремящие выстрелы по беспилотникам. Спустя полчаса выключили свет. Спать было, откровенно говоря, сложно. Среди тучи тел, устроившихся по бокам коридора, сложно было найти место для своего матраса, а ещё сложнее было пройти в туалет или ещё куда-то. И это явление дети успели окрестить поразительно ужасающим названием, неплохо описывающим ситуацию, — трупы. Видя в полумраке более семисот тел в разных позах с закрытыми глазами, мозг рисует пугающие картины в голове, и начинает казаться, что все и впрямь мертвы. Гитара затихает вместе с голосами, а веки укрывают огоньки жизни в глазах. К четырём часам утра спать хотелось безумно, да вот только провалишься в столь долгожданное забвение, как кто-нибудь обязательно зацепит твою импровизированную лежанку. Глаза распахиваются, сердце колотится, а дыхание частое-частое. Проведя в таком положении пару минут, я чувствую, как усталость даёт о себе знать, и глаза снова закрываются. История повторяется.
На следующий день, поспав три с половиной часа, компания полуживых (ментально) трупов выбирается из катакомб и стремится побыстрее лечь в постель — счастливее этого события сегодня не могло быть ничего. Всеобщее облегчение по пробуждении сменяется мыслями и мольбой: что будет дальше? И вот бы сегодня спать в кровати. И вот бы это всё закончилось.
А ***** по-прежнему далеко. И на ней по прежнему умирают люди. И их страдания по-прежнему пытаются заткнуть бесконечной бюрократией, деньгами и сладостями — на Новый год. Вот только никакой мешок конфет не заменит ребёнку родителя.

18+